Люди уходят по-разному.
Кто-то громко хлопает дверью напоследок, криком кричит, выливая ушат грязи, оскорблений. Вспоминая самую мелочную обиду и забыв напрочь о моментах счастья. Злоба и гнев закрывают светлые радостные картинки.
Кто-то уходит тихо и безмолвно, своим молчанием словно извиняясь за то, что задержался в моей жизни. Словно выполнив свое предназначение и обессилев.

В понедельник утром ничего не предвещало беды. Самый обычный путь на работу. Поехала на такси – обленилась.
Шефиня пришла непривычно рано, предложила покурить. Ну, это понятно: большая работа начинается с большого перекура.
Пришел мужик давать объявление. Я ему, мол, в четверг выйдет. Шефиня поворачивается и заявляет: «На этой неделе газета не выйдет, нам запретили печататься».
Я села с вытаращенными на шефиню глазами. Что за херь?
Помимо госдумовских выборов, нам предстоит выбирать главу района. Есть у нас отъявленный фаворит, навязанный сверху президентом нашей республики, ставленник предыдущего главы. Его и прочат на должность главы района. Он же – выдвиженец правящей партии.

Я не знаю, зачем это пишу. Пялюсь в монитор. И в голове молоточек памяти отбивает: «Двадцать восьмое октября»…
Кем ты был? Парнем, который так долго пытался познакомиться со мной. Парнем, который однажды встретил меня на улице и зачем-то попросил паспорт. Ах, да! Ты не поверил, что меня так зовут. Посмотри. Бывают и такие имена.
Ты позвонил тогда… Двадцать восьмого. Ты пришел. Найти меня легко было. Фамилию знал, прописку видел. В справочной тогда еще давали информацию.
Ты пришел. Боже, как ты тогда наворачивал пирожки с капустой. Ты сидел напротив. Пил чай, словно ты – дома. Позже мое сердце стало твоим домом.

У отчаянья вкус горький, нестерпимо горький. Его хочется выплюнуть на землю, но не получается. Вкус глубоко въелся в горло, дерет нёбо. Как сложно проглотить! Ведь знаешь, что он по-садистски медленно будет падать внутрь, отравляя все органы. И потом еще долго будет мутить от этой горечи, крутить и выворачивать наизнанку.

Люди бывают разные. Есть те, кто не оставляет следа в душе, кто уходит тихо и незаметно. Есть те, кто уходит в тот момент, чья поддержка нужна порой больше всего. Есть те, кто не нужен тебе самому. Эдакое взаимное предательство…
Есть люди, похожие на солнце. Кто светит на протяжении долгого времени, кто греет теплом своей души. Кто просто есть в твоей жизни. И оттого становится легче.
Есть люди из инета, которые однажды оживают… Как я уже писала, они становятся настоящими. И счастье от того, что они такие, сложно с чем-то сравнить.
Сегодня день рождения еще у одного нашего блоггера. Того самого, чьи слова порой жалят, чьи слова порой обогревают. Но самое главное в том, что они справедливы.

И все-таки песня – нечто большее, чем просто слова, наложенные на рифму. Намного большее.

Вечер. Откровенно говоря, дел уже не осталось, и можно смело посвятить себе время. Открываю инет, музыкальный сайт. И время уже не мое. А если и мое, то очень старое, даже полузабытое.

Я – человек весьма общительный. Окружают множество знакомых…
Когда-то я готова была назвать другом почти любого человека, который хоть как-то проявлял внимание к моей скромной персоне. А самое главное – который делал вид, что понимает то, что я стараюсь донести…

Жду. Год. Два. Три. Вечность. Мы вместе идем по этоому пути… Ты не один. Знаешь?
Жду. Я смотрю, как мужчина несет букет цветов. Может, и не самых шикарных. Пусть это простые хризантемы. Но он так трогательно прижимает их к груди, будто пытаясь спрятать от прохладного августовского ветра. Наверное, она улыбнется благодарной счастливой улыбкой. Мне становится чуть грустно. А на губах сладковатый привкус счастья. Даже в режиме ожидания я не разучилась радоваться за других.
Жду. По тротуару, усыпанному первой скупой еще листвой, идут двое. Он целует ее, подхватывает на руки и кружит в странном, понятном только им двоим вальсе. Она заливисто смеется. Его глаза блестят каким-то диким блеском, и осень им ни почем. И я радуюсь за них. Я умею и помню…

К стыду своему на шкафу не убиралась давно. Скопились книги, журналы, рисунки… Стыдно. Среди кучи барахла лежали сумки… Дамские… Разных цветов, красивые. Под любую одежду…
Выдался неожиданный выходной. Чему его посвятить, я знала, идя домой. Конечно, уборке…
Шкаф. Подставляю стул. Чего только нет? На пол безжалостно летит всякая ерунда. Нужное пока откладывается в сторону. Потом разгребу завалы.
Сумки. Красную пока носить не буду – еще не лето. Подожду, пока достану алое платье. Белую хорошо бы перестирать. Дом старый. Трубы ржавые. Неаккуратно сушила – пятна остались. Коричневая… Древняя, но любимая… Что-то в ней лежит. Не иначе как заначка. Нет. Конверт. Запечатанный. С адресом знакомой женщины. Ее сын сидел с тобой… Щемит сердце. Открываю собственное письмо.

Много тут отчетов было… О встречах… Тех, кого сайт связал. А есть встречи, о которых, может, и не стоит писать… Но нужно. Потому что это сидит глубоко в сердце.
Два дня проездом. В первый день встретиться не вышло. Ты смотри, дорогая, потом останется всего один день, а мне так нужно увидеться… Просто для того, чтобы образ инетовской подруги ожил, стал плотью и кровью…
Ты позвонила почти в одиннадцать. Я еще сплю после полубессонной ночи. Продираю глаза, пока сын несет мне телефон…
Твой голос. Почти рассеянно называю адрес перекантовки.
- Да я уже в этом районе, - я слышу, как ты улыбаешься в трубку.
Ты обещаешь быть минут через двадцать. Подпрыгиваю, чищу зубы, мою голову. Я должна быть во всеоружии. Такой, какой ты привыкла меня знать.

На днях разговор состоялся с одним человечком…
- Знаешь, я стала ярой сталинисткой, - заявил собеседник.
Мне оставалось только выпучить глаза… Потому как только полтора года назад печатала серию материалов о сталинских лагерях в нашем районе. Тогда человек этот искренне возмущался: мол, жестокое время было, Сталин и иже с ним – шайка подлецов, вообразивших себя сильными мирами сего и тэ дэ и тэ пэ… Почему же сейчас человек вдруг переменил взгляды?

Я наркоманка. Именно с этой мыслью проснулась с утра…
Я наркоманка. И более того, мне это нравится. Когда находишься под кайфом, глубоко чихать на весь мир. Он как бы существует, но его как бы нет. Он играет миллионами красок. Вы знаете, как это? Карусельки качают тебя на железных ладошках. Как в лодочке. Туда-сюда. Дом напротив площади кажется почему-то не скучно серым, а каким-то голубоватым. А каждое окошко весело подмигивает и зовет. Даже тротуары, покрытые вроде как белым снегом, словно окрашены во вкусный малиновый цвет. Синее небо сияет мириадами звезд.

И полетели по городу сотни корпоративных открыток… Красивые… Шарики, елочки…
Все расцвело миллионами разноцветных огоньков, мигает праздничная иллюминация. Суетятся прохожие, нагруженные пакетами с подарками и всякой вкуснятиной. В магазинах не протолкнуться, но это, на удивление, не вызывает ни злости, ни глухого раздражения. На площади устремилась к небу Ее Величество новогодняя Ель. К тому самому небу, которое через сутки раскрасят брызги салюта. Кажется, весь воздух пропитался ароматом мандаринов и шоколада. На работе настроение совсем не рабочее. На столе подарок – полный мешок конфет, апельсинчиков. Ребенку подарок.

В худых заплатанных бушлатах,
В сугробах, на краю страны —
Здесь было мало виноватых,
Здесь было больше — без вины.
Анатолий Жигулин

Совсем недавно в руки попал роман Евгении Гинзбург «Крутой маршрут» о судьбе женщины, мотавшей срок в самых страшных лагерях Советского Союза. О зонах на Колыме написаны сотни книг, но до сих пор легенды оставались легендами. И вдруг неожиданная удача для журналиста – мне удалось найти женщину, для которой колымская история была частью жизни.
Бандеры
Стучу в дверь небольшого частного домика в Чульмане. Открывает мило-видная пожилая женщина, на лице отпечаток суровой прожитой жизни.
- Вы знаете, а я на Колыме сидела, - с ходу говорит Мария Васильевна Чеботарь.

Открываю телефонный справочник поселка Чульман. Кроме привыч-ных слуху русских фамилий «Иванов» или «Сидоров» множество ино-странных. Откуда столько немцев и кавказцев в наших северных краях?
Сталинские репрессии – это не только расстрелы в подвалах и каторж-ный труд в бескрайней тайге. Это и тысячи семей, которым по велению судьбы и власти суждено было покинуть родные места и отправиться в ссылку. Сегодня в Чульмане осталось не много самих спецпоселенцев, но здесь по сей день живут их дети и правнуки.
Подневольные